Читать книгу Волк пойдет покупать волка онлайн

Одиночество, заброшенная невесёлость, нелётная погода в доме. Дети росли, как картофелины в подполье, без света и земли. Впрочем, питали их иногда отравой телевизионных эфиров. Телевизор не погасал и не умолкал всё детство Линявкина.

Как я с ним познакомился и где впервые встретил? О защитники! Многоснежным мартом 20**, распухшие сугробы бросали богатые грязные тени от фонарного света прочь. Желчные окна казенных домов вставали во внеумный узор по бортам широченных улиц. Неотапливаемое небо то затягивало безучастным пухом тумана, то мертвый ветер раздевал небеса до сухих и студеных звезд. Неустойчивые, гладкие лестницы, почему-то все как одна обросшие кафелем, а потому и льдом, провожали нерасторопные толпы в травматологию, что стоит на улице лейтенанта Владимира Павловича Краева, героя Советского Союза посмертно. На дверях приостановочных ларьков были приморожены нескромные надписи “греться не заходить”.

Той порою был я горячо влюблен в одну из студенток, в одну из одногруппниц Линявкина. Среди их, полностью женской группы, учился только один субъект мужеского пола. Он.

Из протокола осмотра места преступления следует, что вы (важно! ва-ажно!) осматривали место преступления. При входе на факультет стоят (сколько я помню, всегда стояли) раздолбанные кресла. Происхождение кресел мне неизвестно, зато известно, что Линявкин проводил на одном из них (самом низком) до девяти часов ежедневно. Не зная историю происхождения, я даже предположил, что Линявкин просто завёлся в этих креслах, как заводится плесень, микроб или вирус.

Нас представили, я протянул ему руку. Он, выждав паузу, как бы примеряясь, дать-не дать, выдал мне слабую, холодную, липкую лапку, на ощупь больше похожую на вялый пакет сметаны, чем на руку. В то мгновение я подумал: это точно рука самоубийцы. А может, и не подумал так, и моя впечатлительная память водит со мной шутки. Двадцать две души!

В чем мотив? Жизнь его – очередь горя. Одно горе за другим входит в тесный, злоуханный кабинетик бытия. Горе гомозится и вопит. Линявкин терпит и обливается злобным потом. Естественно, он выбрал себе позу: тёмный философ, Шопенгауэр с ружьём. Тут тебе и воля, и представление. Поза срослась с ним, а на глазья наволокло такой безобразной слюды, что оптика его видела только уродство, безысходность, мертвенность, разложение, предательство, подлость и душевную падаль. Что можно сотворить в мире, в котором есть только это? Нельзя жить в плохом мире, из него нужно бежать или уничтожать его. Или сначала уничтожить сколько сможешь, а потом бежать.